Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

– Необратимыми называются те химические реакции, в результате которых исходные вещества полностью превращаются в конечные продукты, – продолжила она, отвернувшись к доске.

Теперь когда мы случайно встречались с нашей химичкой в коридоре, то всегда смотрели в разные стороны. Или она раскрывала на ходу журнал и начинала что-то в нем искать. Или я пялился в свой сотовый. Но, глядя в журнал и в телефон, мы все равно как бы смотрели друг на друга даже против воли. Я краем глаза видел ее, и она – меня, и какая-то реакция кипела в нас, бесконечно превращая исходные продукты в конечные, потому что так происходило каждый раз.

– Когда химическое равновесие смещается… – продолжала вести урок Бурёна, как будто говоря именно обо мне. Я чувствовал, как внутри меня сталкиваются атомы и сдвигаются валентности.

* * *

Уже, наверное, минут сорок прошло, а она, Анна Павловна, все не возвращается. Сидишь и ждешь. Может, уйти? Не выпустят? Я снова вспомнил Машины письма.

* * *

Сверху Маша всегда ставит дату. Ниже пишет: «Домашняя работа. Изложение».

«Здравствуй, бесценный мой брат Родя! Теперь, когда Пульхерия Александровна имела достаточно воли, чтобы пресечь всякие пути нашего общения, кроме этого, мне стало до конца ясно, какое обновление совершилось во всем, что касается нашего дома и уклада. Обновление это сделалось в три приема, из коих первый и влекущий за собой все остальные – это горячее участие во всех делах наших о. Палладия. Ничто почти не упущено им из виду, включая мою скромную библиотеку, из коей отобраны прочь все плевелы, дабы не засорять сад мудрости нечистотой своей и “суемудрием”, как дословно произнес о. Палладий, а маменька Пульхерия Александровна, услышав это слово, побледнела, как часто теперь бледнеет от счастья, даже когда отец Палладий ничего не говорит, а только присутствует. Второй прием – это наше еженедельное радение в церкви, исповедь и причастие. Маменька пеняет мне, что, готовясь на исповедь, я слишком короткий список своих грехов составляю. “Вспомни, вспомни, голубушка”, – говорит она мне и порой сама подсказывает. Отец Палладий отпускает нам грехи, а потом пьет чай у нас на кухне, пока не вспотеет. И улыбается. Ты бы знал, любимый мой брат Родя, – какая у него добрая улыбка.

И третье в этом ряду – это наши новые знакомые – не люди, а наперсники горнего света. Все как один высоко превозносят о. Палладия и завидуют нашему счастью близкого с ним общения. Люди эти совсем не похожи на тех, с которыми мы знались раньше. Пульхерия Александровна учится у них мудрости и уговаривает их взять что-нибудь из наших вещей. Потому что у нас много теперь вещей совсем нам не нужных, а хранить их грех, имя ему мшелоимство. Пульхерия Александровна благодарит их, когда они соглашаются нам помочь.

За сим остаюсь твоя любящая сестра Дуня».

Я задумался. Когда человек все время шутит, это тоже нехорошо. Я удивлялся, как ей не надоест, и почему она не напишет нормальное письмо. Звонить по телефону она перестала. Наверное, в пятнадцать лет у нее хватает своих интересов. Папа звонил несколько раз, но всегда разговаривал с мамой. Я не понимал, что мама говорит, но слышал отчетливо ее бодрый, уверенный голос со знакомыми интонациями. Раньше мама говорила таким голосом, когда у нас были гости. Папа, слушая ее, пытался вставить слово, но это у него редко получалось. Он кивал и досадливо хмурился.

Потом я вспомнил, как летом мы ездили за город на море. Было ветрено. Прибой белыми полосами шел в бухту. Оранжевый надувной мяч, который мы взяли с собой, все время сносило по песку. Мы с Машей играли через сетку, а мама с папой лежали на коврике и разговаривали. И папа, объясняя что-то, все время тыкал щепкой в песок, а потом сломал ее пополам и пошел плавать. Над шашлычной трепетал и щелкал на ветру флажок. Мы тоже побежали купаться. Добежали до самой воды, и тогда Маша остановилась и сказала: «А мамочка?» Она подбежала к маме и тянула ее за руку. Мама пошла, не снимая большие темные очки, в которых отражались белые облака.

Я не понимаю, из-за чего люди ссорятся. То есть я понимаю, но удивляюсь, когда они не могут помириться. Вот Шопенгауэр утверждал, что все это от гордости, от преувеличенной заботы о чужом мнении. И, подумав об этом, я тут же вспомнил Хана, как он сегодня посмотрел на нас с Баллоном и отвернулся, когда мы хотели расспросить его подробней, что там случилось с его братом. Вообще, я не понимаю, какие у него с этим Дедом отношения. Баллон говорит, что они вечно собачились и даже дрались. Но потом мирились и были не разлей вода, а потом опять дрались.

– Когда-нибудь ты поймешь! – сказала моя мама.

– Да я уже сейчас понимаю! – ответил ей папа.

А потом они стали говорить одновременно, так что ничего нельзя было понять.

Я подумал: а вот если бы они вместе прочли Шопенгауэра, они бы помирились? Вряд ли.

Мама хотела, чтобы они вместе прочли Библию. А я думаю, что и после этого они бы не помирились.

И к чему тогда вообще вся эта «мудрость веков»?

Я встал и пошел на кухню. Налил себе воды. Смотрел, как за окном падает снег. В темноте горели огни на мосту, и под ним стояли в воде отражения, как сложенные стопочкой монеты.

Я давно заметил: жизнь других людей кажется мне очень простой. Я им даже завидую. Ну вот о чем переживать Баллону? Он для себя уже все решил и теперь только ждет следующего перевоплощения. То же самое Жустик – хочет стать биотехом. Хан все на свете ругает, а значит, ничего не любит (если только это правда). А ведь это очень удобно! Раз ничего не любишь – значит ни за что не переживаешь. За Грека все уже решил Бог, сиди и только сверяйся с книжкой да читай молитвы. Лиза… Тут я запнулся. У меня даже про себя не получалось сказать, что Лиза только танцует танго и читает книжки в розовой обложке. И я не сказал. Но подумать так я все-таки успел.

Про взрослых я вообще не говорю. У них вся жизнь уже выстроилась. Только держись в колее. Англичанка повторяет «be quick», математичка – свои простые и сложные числа. Химичка… Тут я опять сбился. Но все